Зелено-голубые холодные глаза на морщинистом, дочерна загорелом лице были похожи на кристаллы и улыбка казалась ослепительно белой.

Но земля почему-то не разверзлась, когда он приземлился.

- Лев рыщет по стране иудеев! - загремел голос с небес. - Узрите овец, обреченных на убой.

- Ради бога, Гарри, замолчи, - воскликнула женщина.

И еще два трепещущих на ветру воздушных змея с человеческой душой и уязвимой плотью зависли над яхтой. Ааронсон ликовал.

- Гарри Харпвелл.

- Узрите ангела господня, явившегося с благовещением, - взывал паривший в небе человек. - И благовещение…

- Он опять пьян, - заметила его жена. Она летела впереди, не оглядываясь на мужа.

- Мэгтан Харпвелл, - произнес Ааронсон тоном антрепренера, предоставляющего свою труппу.

- Поэт, - сказал Уайлдер.

- И его жена-ведьма, - добавил Паркхилл.

- Я не пьян, - оправдывался поэт. - Просто я неплохо выпил и душа моя парит в небесах.

И рассмеялся так, что люди, стоявшие внизу, подняли руки, словно защищаясь.

Снизившись, поэт, как жирный воздушный змей, кружил над яхтой. Он сделал жест, словно благословляя кого-то, и подмигнул Уайлдеру и Паркхиллу.

- Харпвелл, - произнес он. - Это великий поэт современности, который страдает в настоящем, живет в прошлом, крадет кости из могил старых драматургов, летает на своей новой машине на воздушной подушке и обрушивает на ваши головы сонеты. Мне жаль старых добрых святых и ангелов, у которых не было таких невидимых крыльев и потому они не могли летать и кувыркаться в небе во время пения гимнов или осуждения душ на муки ада. Бедные пташки с подрезанными крыльями, прикованные к земле. Летал только их гений. Только их муза знала, что такое боязнь высоты…